Мы побеседовали с автором о жизни в труднодоступных деревнях и терпеливом наблюдении, о вдохновении и глубоко трогающих книгах, а также о том, что способствует лёгкой бытовой адаптации в любом месте.

– Евфросиния, каким был ваш путь в социальной документалистике до приезда в Архангельскую область?

– Мой путь в социальной фотожурналистике начался на кафедре кино- и фотоискусства Санкт-Петербургского государственного института культуры. Диплом был посвящён проблеме бездомности и снят в жанре документальной фотографии. Чтобы защитить его в 2021 году, я три года трудилась волонтёром на разных объектах благотворительной организации «Ночлежка» в Санкт-Петербурге. После защиты планировала продолжить карьеру, но большинство организаций хотело видеть более убедительное резюме.

В 2022 году я стала фотографом-волонтёром в международной благотворительной организации «Health & Help», которая открывает благотворительные клиники в странах Латинской Америки – Гватемале и Никарагуа. Подготовка к поездке, прохождение четырёх собеседований, сдача экзамена на испанском заняли порядка 11 месяцев, и весной 2023 года я улетела в Гватемалу. В труднодоступной деревне, где живут потомки индейцев, я проработала четыре месяца. Затем переместилась в рыбацкую деревеньку в Никарагуа, очень напоминающую Лопшеньгу, там пробыла три месяца, после чего вернулась в Россию. В поездке я делала много фотографий, но самое главное, что укрепило моё резюме, – написала документальную книгу «Люди, которых нет на карте».

– Как вы оказались в старинной поморской деревне Лопшеньге?

– По возвращении из Латинской Америки мне хотелось найти рабочее место или проекты, в которых я смогу быть социальным фотожурналистом. Понимала, что это будет трудно, ведь такой должности в принципе не существует, тем не менее верила, что у меня получится. В декабре 2023 года я вернулась в Санкт-Петербург, а уже в августе 2024‑го Кенозерский национальный парк пригласил меня в деревню Масельгу – преподавать документальную съёмку в детском экологическом лагере. Я согласилась, хотя это было не совсем то, что я искала, но именно лагерь стал отправной точкой. Там я познакомилась с руководителем отдела экологического просвещения парка Надеждой Миливоевич и уточнила у неё, есть ли шанс поработать в одной из труднодоступных северных деревень длительное время, чтобы не только сделать что‑то полезное для деревни, но и собрать материал для новой книги. Через какое‑то время Надежда сообщила, что в Лопшеньге, на Онежском полуострове, освободилась вакансия методиста, который руководит школьным лесничеством и ведёт блок, посвященный экологии и естественным наукам. Я приехала в Лопшеньгу в сентябре 2025 года и сейчас, находясь здесь, заканчиваю свою вторую книгу.

– Почему вам интересен опыт жизни в труднодоступных деревнях?

– Где бы я ни была, мне интересны люди: как они живут и как справляются с жизнью. Живут ли они в более или менее труднодоступной деревне – это уже второй вопрос. При этом вероятность, что, например, у жителя Архангельска возьмут интервью, гораздо выше, чем у жителя Пурнемы, Пушлахты или Лопшеньги. Я стараюсь попадать к тем людям, у которых шансов, что их мысли и слова услышат, меньше. Это не всегда значит, что они хотят громко заявить о себе, но мне хочется оказываться рядом с теми, кому есть что сказать. Это может стать примером, опорой для тех, кто о них услышит. Я ищу не столько труднодоступную деревню, сколько людей. Так вышло, что нахожу, и этому очень рада.

– Что в вашем случае способствует глубокому пониманию среды, в которой вы проживаете?

– Отсутствие уверенности, что я глубоко понимаю какую‑то среду. Большая часть моей детской жизни прошла в деревнях Центральной России, Сибири, Северного Кавказа, часто это были маленькие деревни – с бытовыми сложностями, печным отоплением, сельским хозяйством. Конечно, этот опыт помогает мне, но способствует не столько пониманию, сколько бытовой адаптации в любом месте, где бы я ни оказывалась. Пониманию в первую очередь способствует то, что я не прихожу с какими‑либо ожиданиями. Почти никогда не читаю заранее много про то место, в которое еду. Этот навык безожидательного, терпеливого наблюдения мне очень помогает. Что в Латинской Америке, что на Русском Севере я наблюдаю абсолютно идентичное: людям важно видеть, что тебе интересны их мнение, быт, реальность. Если ты спрашиваешь их о сокровенном, то и сам делишься чем‑то очень личным. Это взаимный процесс. И когда ты становишься частью их жизни, понимание, освоение происходит как будто бы само собой.

– Что вас больше всего привлекает в неспешной жизни глубинки?

– Мне меньше всего хотелось бы выступать идеализатором деревенской жизни. Некоторым свойственны безумная восторженность и даже обожествление деревни – я не из таких. Я вижу реальные сложности: ты не знаешь, привезут ли в магазин молоко, будет ли хлеб, прямо сейчас остаётся открытым вопрос, привезут ли муку для пекарни. Какие‑то рабочие задачи, которые в городе я делаю за считанные минуты, например загружаю фотографии на диск, в деревне занимают часы, иногда дни. И мне не хочется говорить, что всё здесь прекрасно.

Но в данный период в деревне мне более комфортно. Я бы не сказала, что жизнь тут всегда неспешна. Есть периоды, когда ты крутишься с половины пятого утра и ложишься в десять вечера из-за множества разных задач – бытовых, общественных, рабочих. Но бывают и затишья, когда есть время спокойно, глубоко в чём‑то разобраться. И, пожалуй, чёткая смена сезонов в деревне меня очень радует. Кроме того, здесь ты ощущаешь свою нужность. Если перестанешь что‑то делать, это станет заметно – и это на самом деле что‑то меняет. Значимость своей работы хочется ощущать. В городских условиях она часто размывается. Когда хочется чувствовать свою нужность, уместность, то деревня отвечает на этот запрос положительно.

- Свойственна ли вам особая писательская дисциплина?

 - Без неё никуда, я категорически не разделяю историю про вдохновение, которое падает с потолка. В моём случае работа над текстом и над книгой – всегда ремесленная, регулярная. Это практически ежедневный труд. Так как я работаю в журналистском жанре и периодически мои статьи публикует «Российская газета», конечно же, мне знакомы дедлайны. Дисциплина, безусловно, нужна, важна. Для меня – точно.

– Какие книги из тех, что вы уже прочли, рекомендуете к освоению?

– В моё поле зрения часто попадает много узкопрофессиональной литературы, и советовать её широкому кругу читателей неуместно, но книгу «Соль земли» фотографа Себастьяна Сальгадо рекомендую. Люблю её и регулярно перечитываю. Если говорить о художественной литературе, мне очень близки рассказ «Юрта Ворона» Ивана Ефремова и роман «Степные боги» Андрея Геласимова. Они перекликаются, с одной стороны, жаждой изменений, пассионарностью, с другой – высокой степенью гуманности, человечности, этичности. Очень глубоко трогающие произведения. Также мне безумно нравится «Этногенез и биосфера земли» Льва Гумилёва, регулярно перечитываю его труд «От Руси до России. Конец и вновь начало». Все его фундаментальные произведения мне кажутся значимыми. Среди литературы духовного плана выделяю «Апостола» – именно в этой книге многие высокие вещи переведены на человеческий, понятный и при этом чудесный с точки зрения литературности язык.

– Какой будет ваша книга о Лопшеньге?

– Очень искренней. Изначально мне казалось, что книга будет наблюдательской, но она получилась более личной, не отстранённой. Каждый герой стал для меня кем‑то сильно бóльшим, чем просто имя в книге. Каждый человек сделал для меня что‑то, и не обязательно в физическом смысле: просто фактом своего существования что‑то во мне поддержал, укрепил, поменял. Оказался очень важен для меня. Здесь и сейчас. Я ехала в Лопшеньгу в тяжёлый период своей жизни и думала, что есть шанс написать очень светлую книгу. Были мысли – в деревне мало что происходит, но нет – много. Случались и печальные события, и радостные. Мы вместе смеялись и вместе плакали. В книге и дети, и молодые, и пожилые, и живые, и усопшие. Моя книга – про жизнь. Про всё и сразу. Надеюсь, она будет такой, надеюсь, что она вообще будет.