– Антон, как давно вы занимаетесь граффити?

– Со школы. На первом этапе больше рисовал шрифты, коллажи, занимался оформлением. К живописи душа не лежит, хотя окончил художественную школу. Потихоньку развивался, приобретал навыки. Сейчас я в основном занимаюсь графическим дизайном, граффити-муралами и татуировкой.

– Как началось сотрудничество с арт-пространством «Тишина»?

– Меня познакомили с Юлией, хозяйкой арт-пространства «Тишина», и она предложила провести выставку. Я задумался – никогда раньше не рассматривал такую возможность. В процессе подготовки стал представлять, как это будет, и понял, что может получиться неплохо. Постепенно появились новые мысли о своём творчестве, что в итоге переросло в полноценное сотрудничество с «Тишиной». Сейчас у меня есть планы, идеи, и я хочу остаться в нашем городе, в «Тишине», расти с этим проектом.

– Расскажите о самой выставке.

– Она стала для меня подведением итогов и одновременно стартовой точкой. Я много рисовал «в стол», экспериментировал в графическом дизайне, создавал плакаты и другие работы, но не стремился делать их в единой стилистике. За годы накопилась масса разного материала, и я представил его на выставке. А в процессе её подготовки более осознанно понял, в каком направлении стоит развиваться дальше.

На выставке было множество старых работ, плакатов, которые я делал ещё 10–15 лет назад, и нескольких новых вещей, созданных на скорую руку. Название «ЗДЕСЬ БЫЛ CHAR» – отсылка к моему граффити-имени, под которым я стал известен в Архангельске в кругах граффити-художников и людей, интересующихся граффити. С него началось моё становление. После Архангельска я переехал в Санкт-Петербург, где начал пробовать себя как дизайнер – создавать логотипы и заниматься графическим дизайном. Так что выставка стала и некой ретроспективой моего пути.

Пришло много моих друзей, посетителям я рассказывал о своих работах, о граффити, своих взглядах на это направление искусства. Было интересно наблюдать за их реакцией. Получился невероятный опыт коммуникации автора и зрителя. Я никогда не участвовал в подобных мероприятиях – не считал себя подходящей фигурой. Но сейчас понимаю уникальную роль выставок: ты даёшь людям новые эмоции, делишься знаниями, а они привносят видение тебя со стороны. Очень ценный интерактив.

– Вы упомянули, что были и остаётесь граффити-райтером. Что это значит сегодня?

– Понятие «граффити-райтер» сформировалось в последние десятилетия. На Западе, откуда оно пошло, люди, стоявшие у истоков, сейчас стали взрослыми состоявшимися дизайнерами и художниками, выставляются в галереях, причём часто именно с тем материалом, который создавали на улицах.

Граффити-райтер – это человек, который пишет граффити, выражая себя через шрифты, теги и уличную культуру. Это не обязательно художник в академическом смысле, а скорее дизайнер, каллиграф, но главное – его творчество связано с движением граффити, с рисованием на улицах. В России в конце девяностых годов, когда я начинал, граффити по-настоящему видели только те, кто сам им занимался. Обывателем это даже не воспринималось как искусство. Я говорю именно о граффити – о тегах, шрифтах, о субкультурной, закрытой составляющей, а не о стрит-арте с понятными картинками.

Я развиваю себя именно в уличном шрифтовом контексте, не уходя в классическое академическое рисование. Я не рисую граффити на холстах для галерей. Сам процесс рисования меня наполняет. Он может подтолкнуть к созданию какой‑то работы или дизайна в будущем, но это не будет прямым переносом уличного рисунка в галерею.

Граффити-райтер для меня – это тот, кто полноценно занимается написанием граффити на улицах, но не ради коммерциализации или «продажи себя». Это чистый креатив, удовольствие от создания образа и его воплощения на стене, получение фидбэка от того, что ты создал.

– Насколько место рисования влияет на восприятие работы?

– Место – это чуть ли не 50 процентов результата. Я вообще не люблю рисовать на чистых поверхностях. Ищу «заброшки», стены с текстурой – кирпич, бетон, дерево, где рисунок будет интересно смотреться. Видное место – к примеру, крыша или другая опасная точка – добавляет веса работе. Труднодоступность даёт плюс 100 баллов крутости: рисунок не закрасят, его чаще и дольше будут видеть.

Граффити на опорах моста – это идеальное граффити, «закрытый гештальт». Сейчас развивается рисование на последних этажах зданий: граффитчик закрепляет на крыше дома верёвки и спускается по стене с их помощью на нужную высоту, как промышленные альпинисты. Промышленный вандализм, если угодно, но это тренд последних лет. Артисты ищут новые способы выделиться. И делается это не столько для случайных зрителей, сколько для других граффитчиков, которые это читают.

– А где вы обычно рисуете граффити?

– Мой стаж рисования – почти 25 лет. В юношестве, признаю, у меня был период активного вандализма. Но сейчас я выбираю отдалённые места с особой атмосферой. Стараюсь находить заброшенные здания или уже разрисованные будки. На свежевыкрашенных стенах и рисовать неинтересно.

Кстати, в граффити велик шанс найти работы, которым уже лет по 20. Например, вчера мы с друзьями нашли рядом со школой граффити 2001 года, нарисованное кистью. Это настоящий артефакт – стиль, в котором уже давно никто не рисует. Если бы там оказался человек, видевший это граффити школьником, он на секунду провалился бы в детство. Я знаю, что и мои старые теги тоже становятся для кого‑то такими артефактами, напоминающими о прошлом. В Питере порой тоже вижу свои работы, гуляя по дворам, и окунаюсь в воспоминания.

– Чем, на ваш взгляд, граффити как искусство отличается от граффити как вандализма?

– Искусство – любое творческое выражение человека. Я не считаю, что искусством является лишь то, что признала некая комиссия искусствоведов. Любое творчество – это искусство, личная переработка реальности.

Вандал – тот, кто разрушает, не понимая ценности. Если я рисую на заброшенном гараже, трачу свои средства и время на рисунок, то делаю поверхность гаража творческим пространством. Это искусство. А когда кто‑то рисует на свежевыкрашенной стене магазина – это вандализм. Потому что конкретные люди красили эту конкретную стену, потратили деньги, время и силы.

При этом я не понимаю, почему рисунок с персонажем из мультфильма – «красиво», а красивый шрифт – «вандализм». Разница лишь в узнаваемости образа. В контексте же граффити разницы нет вовсе.

Для меня вандализм – это когда ты наносишь вред конкретному человеку: чьей‑то машине, дому и так далее. А когда рисуешь на мусорке или «заброшке» – в чём здесь вандализм? Часто люди просто не любят сам факт самовыражения. Я же не говорю продавцу, что мне не нравится розовая вывеска его магазина – это его право. Так и моё право – рисовать, если я не причиняю вреда.

Всегда будет возникать конфликт, особенно когда ты молод и хочешь рисовать что хочешь и где хочешь. Но с годами и взрослением приходишь к пониманию, что беспредел ни к чему хорошему не приводит. Начинаешь думать – где, зачем и для чего рисуешь.

– Можно ли сказать, что у граффитчиков своё закрытое сообщество?

– Да. Граффити – это соцсеть, возникшая до появления соцсетей. Аналоговая. Приезжая в город, граффитчик первым делом читает имена на стенах. Когда я приехал в Архангельск, сначала увидел теги в своём районе и только потом познакомился с ребятами, которые их оставили. Это невербальная коммуникация: ты тегаешь, тебя видят – и так вы общаетесь, даже не знакомясь. По рисунку, по высоте тега складывается представление о человеке. При встрече, к слову, оно часто не оправдывается. Только с опытом я научился считывать характер по стилю и местам тегов.

Сейчас всё ушло в цифру: многие рисуют для интернета, на закрытых локациях, и в городе их работы не увидишь. Анонимность ушла, технологии позволяют всё отслеживать…

– А раньше было супер-анонимно?

– Когда я рисовал под псевдонимом, люди думали, что это рисует целая команда ребят, потому что стиль менялся от тега к тегу, а работы были по всему городу. Люди просто не могли представить, что всё это делает один человек. А у меня был другой ритм: я ходил с баллончиком 24 на 7, постоянно искал возможности порисовать…

Сейчас все лица известны, каждого легко вычислить. Анонимность строила культуру, но сейчас она ушла. Зато пришло понимание арта, появились музеи граффити, документалисты вроде Марты Купер. Некоторые люди посвящают жизнь фотографированию граффити.

– Что скажете о влиянии граффити на культуру в целом?

– Оно колоссально. Граффити повлияло на дизайн, в том числе дизайн одежды, на восприятие. Но для этого потребовались десятилетия. Сейчас масс-маркет вроде H&M использует граффити-текстуры, и некоторые граффитчики судятся с брендами за использование их работ без разрешения. Например, Revok судился с H&M и выиграл. А помните шрифт в заставке популярного сериала «Универ»? Это граффити-стиль.

Граффити уже не просто рисование баллончиком – это особый подход к жизни, коммуникации, творчеству. Граффити – мощное явление современного искусства.

Внутри самого граффити тоже есть свои революционеры и консерваторы. Появился антистиль, когда граффитчики рисуют как будто небрежно, – как импрессионисты, которые когда‑то отказались от академических канонов. То, что раньше было революционным, стало классикой. А молодёжь деструктурирует всё это и идёт дальше. Фрактальность мира удивительна.