– В своём предыдущем рассказе я упомянул книгу Ф. Абрамова «Пелагея и Алька», ставшую для меня судьбоносной. В первый раз, ещё будучи девятиклассником, я увидел её на полке книжного магазина в Плесецке, и чем‑то она мне приглянулась. Стоила недорого, но, зная, что наша семья живет от получки до получки, попросить у матери денег не решился – за два месяца сэкономил на школьных завтраках. Купил, принёс домой, прочитал первые абзацы и обомлел: передо мной был простой, располагающий, понятный мир. Ничего подобного мне до этого читать не приходилось.

На следующий день принёс книгу в школу, протянул учительнице литературы с нахальным мальчишеским комментарием, мол, вот так надо писать про жизнь! Мудрая Фатина Акиндиновна усмехнулась, взяла книгу, и, как потом оказалось, тоже «пропала». Читала всю ночь, а утром сказала мужу, секретарю райкома партии по сельскому хозяйству, что с этим произведением следует познакомить всех партийных секретарей совхозов и колхозов района и затем обсудить на пленуме райкома.

А моя книга пошла по учительским рукам, и в конце концов её «зачитали». Позже мне подарили другой экземпляр из купленных райкомом для партийного актива, который собрали в районном Доме культуры специально для обсуждения повестей Ф. Абрамова. Всё это я узнал от своей учительницы перед школьным выпускным, тогда она обронила фразу: «А вдруг и ты что‑нибудь напишешь…»

Её слова оказались пророческими. И первым, кому я решился показать начальные строки моей первой рукописи, стал Фёдор Александрович Абрамов, остальным не доверился – было как‑то неловко, что ли… Это случилось в 1982 году, когда во время каникул я в качестве врача летнего лагеря для трудных подростков отправился в посёлок Пинега. Знакомство состоялось в Верколе, на родине писателя, где мне довелось провести несколько дней с небольшой группой старшеклассников. Честно говоря, даже не помню, как представлял себе встречу с Мэтром. Рукопись была с собой, но как подойти, что сказать, как её отдать?

Из рассказов односельчан знал, что Абрамов таких гостей редко к себе близко подпускает, но нашей компании как‑то удалось его к себе расположить. Мою рукопись он прочитал, но беседовали мы не только о литературе. Вместе побывали в Веркольском монастыре, находившемся в тот момент в полуразрушенном состоянии, и я на всю жизнь запомнил, с какой болью человек, занимавший высокое положение в советском государстве, говорил о том, как уничтожали монастырь. А моё литературное творчество он вначале сравнил с мутным ручейком, но позже всё же посоветовал никого не слушать, даже его самого, и писать то, что считаю нужным, не теряя надежды найти своего читателя. В память о той встрече храню его книгу «Олешина изба» с добрыми пожеланиями, написанными рукой автора.